Stromboli. Isolation on Fire.

Стромболи. Изоляция в огне.

После Берлина я, наконец, снова увидела звёзды на острове Стромболи. Надо мой навис ковш Большой Медведицы, и звёзды расположились даже на чёрном горизонте, передвигаясь из стороны в сторону. Край гекконов и расписных плиток днём, Стромболи становится обозревательным пунктом для звёздных точек, если смотреть в живую черноту, которая начинается у самых крайних скал. Кажется, будто следующий шаг — это уже открытый космос.

Тот факт, что на Эолийских (тех же Липарских) островах нет аэропорта, — это, наверно, самая хорошая новость, которая высветится в первых же пунктах планирования путешествия в эти края. Отсутствие аэропорта — это ведь своего рода «отфильтровка» лишних и совершенно случайных туристов, любителей «всё включено» и лежания у бассейна, когда в ста метрах от них — прозрачное, зовущее к себе море.

Плыть по воде, ночуя на огромном корабле в маленькой каюте или изучая в деталях оборудование палубы, пока судно рассекает Тирренское море, — именно здесь ты начинаешь ощущать приближение к острову Стромболи и время от времени смотришь вперёд в поисках его силуэта. Но он покажется ещё нескоро, если плыть из Неаполя.

Итальянцы предусмотрительно выучили одну очень важную фразу: «a little bit». Когда они её произносят, от уборщицы до капитана корабля, их рука осторожно выдвигается вперёд, пальцы растопыриваются, и ладонь качается туда-сюда по своей оси. Кто-то им сказал, что фраза работает, если в вопросе иностранца услышать чудное слово «инглиш». Отвечай, мол, «a little bit», и бедолаги-путешественники, завидев ложный зелёный свет, протараторят что-то бесконечно длинное, инопланетное, но ты, главное, спокойно терпи. Когда иностранец закончит извергать из себя непонятные слова, ты просто ответь ему по-итальянски. Что-нибудь, например, про новую кошку своей матери. Иностранец тебя поблагодарит, потому что другого выбора у него не будет, и пойдёт дальше. А ты, капитан корабля, вроде как помог. Даже если сейчас глубокая ночь, в каютах три раза пронзительно зазвенела и разбудила пассажиров сирена по случаю аварийной тревоги, потому что вышел из строя мотор, и корабль встал посреди Тирренского моря. (Но об этом можно узнать только по факту, выйдя на палубу, или иди уже учи итальянский.)

Из всех Эолийских островов Стромболи, если смотреть издалека, — самый мрачный и не располагающий к себе кусок земли. Над ним постоянно нависает огромное облако дыма и газа, отбрасывая тень вокруг себя, и сам остров похож на фантомный объект, который вот-вот затянется в это облако и куда-то исчезнет. Но так кажется поначалу. Достаточно приплыть поближе, и всё становится проще. Под маской монстра скрывается ранимая, ветхая земля, которая тянет к тебе свои руки-скалы.

Но у любой чуткой души есть свои открытые раны. Если ты хочешь их увидеть, тебе придётся непросто. Остров не открывается никому, кто остаётся на самом берегу. Можно только прислушаться к постоянному гулу, который едва ли доносится с самой вершины: там, действительно что-то происходит. Когда я смотрела на Ингрид в видеоряде Росселини, все её эмоции казались мне наигранными и наивными — то есть в лучших традициях кино пятидесятых. А потом я прошла тот же путь — к самым ранам острова, где можно сполна ощутить свою «мелкость» в масштабе природы, о чём и хотел, возможно, сказать режиссёр. Так неужели я покорила гору, действующий вулкан? До чего неуместное это слово — покорить. Там, на вершине, мы ещё меньше. Мы там — ничьи.

Но даже уютный и ничем не угрожающий быт Стромболи вдоль береговой линии всё равно медленно меняет тебя, заземляет. Особенно если ты сам — из большого города, и кажешься сам себе большим. Здесь всё настолько просто, что даже Сальваторе, как оказалось, — самое обычное сицилийское имя, которым называют детей через одного и улицы. Говорить по-английски — это не дурной тон. Это просто излишек для местных. Местные не любят излишков — у них всё по одному: здесь одна на деревню библиотека, один музей, одно футбольное поле, утонувшее в песке, один почтовый отдел, и нет дорожных знаков. Потому что нет места для автомобилей. Поэтому мопеды пролетают на вседозволенной скорости, и ты, услышав приближающийся треск мотора, должен вжаться в стену, чтобы жить дальше. Ведь присмотрись к этим белым стенам: сплошные борозды.

На Стромболи жители не сдают бутылок и не практикуют взаимолайкания. Они не сидят в социальных сетях, не делают селфи и не подбирают к ним фильтров. И хотя сам конусообразный остров и кубики домов идеально ложатся под квадратный формат Инстаграма, никто ни на кого не подписан. Все просто ходят в ближайший киоск. Продавцы фруктов так ленятся точно отсчитывать сдачу, что просто округляют её то в свою, то в твою пользу. Кошки спят во время сиесты, до неё и после. Во время сиесты остаётся ощущение, что остров эвакуировали из-за очередного извержения, но почему-то нет разрушений и пепла.

На Стромболи растут виноград, инжир, лимоны, помидоры, и хоть земля здесь каменистая, но тем не менее благодарная: самые верные остаются, и она их кормит. Жилые дома белыми кубиками наслаиваются друг на друга, пока откос не становится слишком резким. И всё это — деревья, дома, узкие улочки между ними и мопеды — всё это упирается в скалы, а скалы — в воду. На острове так тесно, что деревья врастают в дома и вырастают из стен, а виноградные лозы обволакивают брошенные мопеды.

На острове быстрее всего забываешь о том, что лава не только наверху, у самых кратеров. Она ещё и под твоими ногами, там, глубоко под землёй. А сам вулканический песок — действительно живой организм: пока я плавала, мой телефон, полежав полчаса на песке, поздравил с днём рождения юбиляра из списка контактов и заказал пиццу на мой берлинский адрес.

Одних и тех же людей на Стромболи ты встречаешь в день по три раза, а то и чаще. Через неделю ты с ними здороваешься не из вежливости, а потому что все уже свои. Когда из Берлина я узнавала о Стромболи через онлйан-форумы, мне так и посоветовали: а вы спросите прямо на месте у Пиппо, он там, мол, всегда у гавани. В мою отравленную городским бытом голову это не укладывалось: спросить у Пиппо. Где адрес, почтовый индекс? Какая у Пиппо фамилия? Из какой он фирмы и какой, наконец, у него онлайн-рейтинг? А когда ты оказываешься на месте, и проводишь дня три на острове, Пиппо перестаёт выбиваться из контекста твоей новой системы координат, хотя всё, что ты о нём знаешь, — это не то, что он сам о себе запостил в сеть и позволил видеть другим, а то, что о нём рассказали такие же скитальцы как ты. И да, Пиппо нужен острову больше, чем ты — всему миру. Он был здесь до тебя и будет после. А ты уплывёшь обратно.

Прекрасное о Стромболи: здесь нет типичных достопримечательностей, к которым могли бы липнуть неразборчивые, всеядные туристы. И даже музей кино — это всего-то небольшая комнатка с историей одного фильма, одного режиссёра, одной актрисы.

«Остров» по-итальянски звучит очень в точку: isola, изоляция. И хоть ты ступаешь по земле, которая дышит огнём, это то самое место, где можно ощутить оторванность от всего и всех. Только если ты не бежал от себя самого, потому что Стромболи — не лучшее для этого место. Здесь так тесно, что тебя запросто накроет.

Пик вулкана виден отовсюду. Даже из маленькой форточки в туалете. Иногда ты начинаешь забывать, что находишься на острове, и тебе кажется, что за этой горой продолжение материковой земли. Но прислушайся: это вода. Она вокруг. За горой тоже вода. И там расположилась Джиностра — вторая и последняя деревня острова с самым маленьким портом в Европе, всего на одну лодку. А теперь представь, как здесь тесно: между двумя деревнями по обе стороны острова невозможно проложить сухопутного сообщения из-за крутого рельефы и схода лавы.

А ещё У Стромболи есть свой естественный спутник — островок-скала Стромболиккио. Там, на вершине, расположился маяк, а до него ведут двести шатких ступенек вдоль скалы, и никто никогда их не ремонтировал. Мне не верится, что на маяке есть смотритель. И мигает маяк, возможно, только потому, что дистанционно управляется со Стромболи. А оттого, что на скале никого нет, Стромболиккио кажется живым сам по себе. И все пришвартованные лодки — живые.

Фотопроект о Стромболи выдался непростым. Потому что тесно и некуда деваться. Очень часто возникал соблазн перенаправить камеру на линии зданий или на своих спутников, которым «лезть в душу» проще, потому что они — с тобой. А чужачка, которая постоянно смотрит на местных через линзу объектива, кто она, вообще? Что ей здесь нужно? Но вот, что странно: уже непонятно, кто кого фотографирует. Мы все в этой душной тесноте подчинены неспокойному острову. Нас всех окружает вода, как в «Солярисе» Лема, и даже больше, как в «Солярисе» Тарковского: мы как будто спроецированы на поверхность острова по воле кого-то или чего-то большего. Одни и те же триста человек на одних и тех же узких перекрёстках. И под всеми нами неизменно кипит лава. И в какой-то момент начинает казаться, что остров — в твоей голове. Что никуда ты на самом деле не отправлялся. Что и лава, и белые протараненные стены, и все триста человек — это всё ты сам.