Вой собак
Пустоту не охватишь в кадре. Даже на сверхширокоугольный объектив. Пустота выходит за рамки. Постоянно остаётся ощущение, что ты её неудачно скадрировал, срезал ей конечности.
Пустота настолько растрачена изнутри, настолько вывернута полой изнанкой к тебе, что ты вот стоишь и упираешься во все её обезглавленные смыслы своей вязкой, едва ли оправдываемой живостью.
Она больше тебя, глубже. Она настолько пустее тебя, что уже вырастает в нечто новое, мутное, всеохватное. Она тот самый одиночный пикет, на котором ей стоять и стоять, пока тебе нужно отойти и поесть. Выспаться. Проплакаться. Просмотреться в бугорки белой стены.
И вот я встала и вижу её позвонки: пустота завалилась на ноющий бок, скосив горизонт и прогнув под собой плато. Она так прекрасно полужива, что я едва ли смею на неё дышать, чтобы не убить её своими объёмами живости, которые сродни капле смертельного яда, запущенного в её необъятное тело.
Здесь столько песка, которым остров одарили ветры Сахары, что землю едва ли можно обжить. В этом месте не оставить следов: их сглаживает за ночь. Сколько хочешь, топчи. Вообще, делай, что хочешь. И потом уходи, не оставайся.
Пустота внутри плавно переходит в пустоту снаружи, как в зазеркалье: там, где начинается океан, не заканчиваются ветры и пески. Там уже ничего не закончится — одно сплошное начало без исхода. И без тебя.
В этом есть что-то библейское, говорит он, встав рядом, над иссохшим телом ягнёнка. Я опускаюсь, и просовываю ему под бок тёплое воронье перо. Наверно, думаю, во мне потому так мало Бога, что он едва ли не весь ушёл в эти степи. Здесь его много, Бога снаружи меня. Он лёг на вершины и опустился в кратеры, просочился под пески, и как самый бесстрашный сёрфер, ушёл под высокие волны.
Его не охватишь в кадре. Даже на сверхширокоугольный объектив. Постоянно кажется, что я срезала Богу конечности, что он невместим. Всё, что остаётся, — это закрыть глаза, чтобы не пытаться. И тогда поднимаются все пески и все смыслы, волны опрокидываются себе за спины, выгибая наизнанку свои хребты. И ты лежишь иссохшим агнцем на бесплодной земле, как Млечный Путь посреди своих туманностей. И ничего тебе от этого места не останется, как и ему от тебя.
Back to top