В фотостудию он пришёл с огромной бромелией в руках. Протягивает её, стоя в ботинках и в самой обычной берлинской куртке — это когда не винтажное пальто, а просто чтобы функционально — карманы, змейки, нацепил, сбросил, снова нацепил. И в промежутках подобрался к кольцевой. Там — рельсы, вагоны. И люди вокруг. И нужно прищуриться, чтобы найти среди них себя. А сегодня он — с бромелией. Его вдруг очень видно. В Берлине нужно ходить с креслами и стульями через плечо, чтобы тебя видно не было. А растения — они такие живые. И люди оглядываются — никак не привыкнут, хоть все и все тащат в свои коробки эту зелёную живость. Но к живости сложно привыкнуть. Смотришь на неё каждый раз, и дух захватывает. Подъехала электричка, сел. Только он успевает моргнуть, а уже шагает из угла в угол в тусклой фотостудии. Рассказывает про немецкий город, в который его много лет назад перебросило, а Германия — такая чужая. Всё новое, чужое. Все перевалили через плечо кресла и ходят, ходят. И тут вдруг она, встреченная им на танцплощадке, — тоже чужая, но улыбается, и тепло от неё такое живое. Он танцует для неё и срывает подошву, упираясь носком о холодную немецкую почву. Девушка его приютит, думает, потому что нужно где-то переночевать. Босым ведь далеко не уйдёшь. Хочется всего: чтобы она обняла, чтобы отдалась. Чтобы он отдался. Она наверняка кому-нибудь соврёт, потому что он точно будет кому-нибудь врать, чтобы остаться с ней. Ведь все хотят тепла — быстрорастворимого, как шипучка. Но можно просто скрутиться под её руками, как в утробе матери и уже не чувствовать себя таким чужим. Стать на пару часов бромелией, которую куда-нибудь бережно несут.
Model: Daniel Freiman
Back to top