Нас никогда здесь не было
Лансароте, Канарские острова
Ода велику
Когда в берлинском общественном транспорте помимо бомжей, бреющих в пути свои затылки триммером, и бессовестно крутящих фонограмму уличных музыкантов стали обязательными ещё и маски, я, как разводящий руками Роберт Дауни-младший, медленным шагом пошла в сторону своего припаркованного велика, упиваясь моментом. У меня очень долгая история любви с велосипедом. Все важные строки пришли мне в голову, когда я крутила педали. У каждого — свой ускоритель мозга, у меня — это велосипед.
На самый первый взрослый велосипед я села, проживая ещё в Тбилиси. Мы с мужем тогда отчего-то взбунтовались и рванули за горными велосипедами в ближайший спортивный отдел. У нас к тому моменту в гараже была припаркована машинка, но это нас только роднило со стихийными бензиновыми конзюмерами. Роднило и удручало. Только вот велосипеды и Тбилиси даже сегодня — это самое артхаусное драмеди. Велодорожки там предусмотрены только в маленьком центре, чтобы ублажить взор туриста, а в спальных районах гоняют бэхи, поддрифтовывая на поворотах, и целятся в велосипедистов потехи ради. И это всё равно было незабываемое время, когда я научилась правильно поддевать вверх руль, чтобы, перепрыгнув бордюр, заскочить на тротуар. Спусков и подъёмов на тротуары в Тбилиси не существует, поэтому этот навык был незаменимым.
Переехав жить в Германию под лирику Aerosmith «Fly away from here, anywhere, yeahh, I don't care», я пересела на самый обычный ситибайк. Так на нём год за годом и проездила. А он тихий, спокойный. Мои первые пару лет в Берлине были настолько мутными, что ситибайк сглаживал все душевные выбоины в самый раз. А потом всё наладилось, но велик так и остался прежним.
Полтора года назад я улетела в одиночное путешествие на остров Лансароте, вот там и решила вернуться к прежним привычкам. Забронировав онлайн навороченный велосипед, я тогда и не думала, что переоценила свои физические возможности, и что мне придётся срочно подтягиваться по ходу дела. Прилетела я на остров с огромным походным рюкзаком, который весил 20 кг (фототехника очень тяжёлая) и никак не проходил как ручная клажа. Нацепила его на плечи и час добиралась с аэропорта пешком до небольшого городка, где меня ждал мой забронированный велик. Взять такси до городка? Зачем?
Я буду долго гнать велосипед. Строчка из головы не вылазит. За посадочной полосой — вид на Монтанья Бланка, мёртвый кратер. Редкие пальмы из каменистой земли качаются. Ноябрь. Мне нравится, что у кратеров здесь есть имена. Кратеров здесь столько, что по ним можно ориентироваться.
Когда на вопрос арендодателя, куда я держу путь на велосипеде, я по неосторожности ответила: «в деревню Фамару, а оттуда вон на те кратеры», он молча выставил мне счёт за дополнительную страховку и просил оставить депозитом сто евро. Оно и понятно: я взяла на недельный прокат велосипед с себестоимостью в 2800 евро. Чтобы вон на те-сука кратеры по бездорожью.
Велосипед был огромным, рюкзак за спиной становился тяжелее с каждой минутой, и я, немного откатив от глаз арендодателя, чтобы не позориться, стала учиться садиться на велосипед, балансируя двадцатикилограммовым рюкзаком на плечах. Меня качало из стороны в сторону, когда я тщетно старалась перекинуть ногу через перекладину. Научилась: главное, делать это наотмашь и, пока велик снова не скосило от рюкзака, и давить на педаль. Дорога до Фамары занимала три часа и тоже по бездорожью, с энтузиазмом предложенному мне гугл-картами. Ну я и поехала.
По пути до деревни изрядно перепачкалась: за день до этого на острове шёл дождь, и многие тропинки превратились в небольшие озёра. Остров Лансароте посередине пересекает один единственный автобан, на который я выехала спустя два часа, и который стал для меня проверкой на прочность, потому что перед глазами замелькали первые чёрные пятна. Оставалось жаться к обочине и на всякий случай сбавить скорость. Через минуту я поняла, что нужно немедля тормозить, и сошла с велосипеда. С этого момента начинаются истории, которые я расскажу Диме уже только по прилёту назад, в Берлин, потому что вылет совсем одной на Лансароте — это ладно ещё, а вот аренда велосипеда, чтобы вон на те кратеры, — это же какая-то фигня. Ну а мы оба помним, как меня в Тбилиси несколько раз перекидывало на скорости через руль. Один раз перекинуло аж через руль + впереди едущий Димкин велосипед. Знатное сальто, и я лежу животом в асфальт, а перед глазами почему-то мои бывшие одноклассники дымят у школьного туалета, и через дым едва прорисовываются их лица, лица, лица. Все смотрят на меня и, кажется, узнают.
На пустом автобане Лансароте, едва успев сойти с велосипеда, я скинула рюкзак и скатилась на асфальт у обочины, а руками изо всех сил нащупываю нужный кармашек рюкзака, где лежит протеиновый батончик, потому что сейчас наступит полный peace-death. Вот она я: самопереоценённая, заземлённая при первой же возможности.
Вообще, на Лансароте в целом остаётся впечатление, что остров до конца не принимает людей. Вся Земля уже приняла, птицы во всех краях научились облетать дома, движущиеся машины. Человек просто втрахал себя в земной ландшафт. А потом проиграл свою же планету, как в карты. Но на Лансароте бабочки у автомагистрали мрут, влетая в автомобили. Их там, мёртвых на асфальте, по штуке на квадратный метр. Природа на острове не хочет эволюционировать, прогибаться под человека. Все человеческие поселения на острове, как магнитики на холодильнике, только по горизонтали: уберёшь, а холодильник всё ещё на месте. A lot of nothing, впоследствии описал мне местность Джерри, выгоревший сёрфингист из хостела, расправляя руки по сторонам каменистого Лансароте.
Звон в ушах и тошнота отошли через двадцать минут, я поднялась с асфальта и наотмашь ногой через перекладину: на педаль надавила и вперёд. Мы, берлинцы, — народ испорченный. У нас украли всё, что можно было украсть. Поэтому, не получив замка́ для велосипеда в аренде, потому что «не нужен», я упрямо стала искать его в лавках Фамары, доехав, наконец, до деревни. По всему острову есть всевозможные принадлежности для сёрфинга, но нет замко́в для велосипедов. «Зачем?» — уставился на меня, беспечно улыбаясь, владелец одной из лавок. И я поверила. Владелец хостела позволил мне заносить велик внутрь и держать его на первом этаже, прислонив к стене. Я так и делала, только снимала на ночь огромную, тяжёлую батарейку длиной, кажется, в полметра, и поднимала её с собой, чтобы зарядить, а к утру снова в путь. Это была самая впечатляющая батарейка, которую я когда-либо держала в руках: иногда я просто сидела на полу своей комнатушки в хостеле, теребя её в руках. Лансаротовское одиночество свалилось на меня даже в хостеле, где я должна была делить комнату с другой девушкой. В итоге всё, что я узнала о ней, это то, что она крутит самокрутки, принимает таблетки от острого авитаминоза и носит с собой в путешествия фотографию в рамке с четырьмя подругами в военной униформе. А сама девушка ночи напролёт оставалась у кого-то в соседнем хостеле. Днём мы видеться не могли — днём я колесила по кратерам. На бездорожье острова я часто говорила вслух сама с собой. Вернее, с воображаемым спутником, у которого был свой велосипед. Чаще всего это был Дима. Я дёргала его смотреть то в одну, то в другую сторону: мол, глянь, охренеть просто. Как высоко.
В одно утро спускаюсь с батарейкой вниз, а велосипеда на месте нет. И никого вокруг, чтобы спросить. Чёрные пятна. Peace-death. Мы, берлинцы, народ испорченный, всё-таки неспроста испорчены. Весь мир — Берлин, оказывается. И Фамара — тоже Берлин. Но минут через десять появляется уборщица и заявляет мне, что велик мешал ей подмести угол, и она перетащила его в кладовое помещение. Я вбегаю в кладовку, чтобы в этом убедиться, а потом нервно копаюсь в рюкзаке в поисках протеинового батончика, и руки — как велосипедной цепью обмотаны.
Велопоездки по Лансароте — одни из моих самых сильных впечатлений. Вернее, потрясений. Я накручивала по 50-60 км в день, открывая новые тропинки, — всё ради фотографии. На острове за мной погнались беспризорные собаки, когда я тормознула в покинутом всеми гугл-картами месте и, не сходя с велосипеда, достала камеру. Собаки залаяли, выглянув из-за заброшенной лачуги, уверенно понеслись на меня, а я стала суетливо упаковывать камеру обратно в сумку и, дрифтуя на щебне, совсем как бэхи из моего тбилисского квартала, развернулась и рванула прочь. Собаки ещё долго держали со мной линию, неистово подпрыгивая на бегу, пока, наконец, не отстали. Я потом вернулась в хостел и в своей комнатушке долго ещё тренировала быструю запаковку фотоаппарата в сумку, как Брюс Ли, наверно, тренировался закидывать нунчаки за подмышки.
Сегодня, в Берлине, я снова езжу на горном велосипеде, похожем на тот, что был у меня в Тбилиси. Я стараюсь вспомнить ту самую динамику рывка руками, чтобы поддевать на скорости колесо вверх и заскакивать на бордюр. Начало снова получаться. Здесь везде есть плавные спуски и подъёмы, но, призна́юсь, эти рывки вверх — как одолеть волну на доске. А ещё какое же это счастье ездить на работу на велосипеде. Так вышло, что моя фотостудия находится в северной части Берлина. Мне хватает этого факта, чтобы представлять себе, как с каждым накрученным метром запах Балтийского моря становится всё более ощутимым. И пусть там, в промежутке, я проезжаю мимо огромного завода, на котором варят бедолагу Berliner Kindl, и запах мокрого хлеба ударяет в нос, вытесняя всё другое, через сто метров мне снова кажется, что возвращается запах моря, и я кручу педали на север, и запах всё сильнее.
Back to top